и вот мы здесь.

в голове туман, облако из пара-дыма-мыслей-воспоминаний и кислого привкуса страха на кончике языка. он то чувствует себя человеком, то снова уплывает в чёрно-белый призрачно-бесконечный мир из эха, из никогде. из шлепков воды под босыми стопами и рубахи, какие он носил... когда? и голос серёжи. зовущий, приближающийся, знакомый задолго до встречи с ним... когда? вахит не сразу вспоминает, что его зовут вахит. не сразу вспоминает, что у него есть тело, и он не может взлететь под потолок [ не только потому, что в нави потолка и нет вовсе ], и что не обязательно передвигаться по воде на четвереньках — вокруг ведь нет леса. того самого, снежного, морозного, мёртво-живительного, впитавшего в себя страх и кровь, которую так сладко слизывать со снежной шапки.

  нет его.

не светит, не жарит, но проступает-проступает-проступает, не каждый раз, но часто-часто. лицом своим острым, глазами своими — противоположно самой природе — льдистыми и острыми как сосульки. одевается в слоги ва ва ва ле ле ле ра ра ра [ свет, солнышко, ярый жар ]. приносит крынку молока, не успевает за мгновение до последнего вздоха, хрипит позади и вжимает в обивку дивана, на котором вахит останется до самой — теперь уже предпоследней? — смерти.

он помнит огни костров и факелов. и боль. и тьма. он помнит гудок поезда. и боль. и тьма. он помнит кулаки и пинки ногами. и боль. и тьма.

он помнит гром — вспышку — и боль. и нет, нет, нет его же ждут лица, те два, нет, больше, ему нельзя. не сейчас, сейчас ещё рано. и тьма. и плач, и свой, и папин, и крики, и топот, и жгут у пупка, и то, как родные глаза смотрят с тоской и мукой, и множится ненависть с каждым днём — виновен я не виноват. ненависти он хлебает сполна за века рождений и смертей, смертей и возрождений. вечно неприкаянный, вечно ненужный и приносящий беду. а потом появляются альберт — и валера, потому что вахит из жизни в жизнь будет лететь на этот жар мотыльком, который обязательно вспыхнет и сгорит — и костя, и ира, и юлька, и... айгуль.

вахит идёт на голос сирина как на смертельную колыбельную, а серёжа берёт, и вытаскивает обратно из нави. как будто обманывает. как будто не даёт наконец-то поддаться многовековой усталости и выдавливает обратно в жизнь. которая начинается в питерской серости — зверь внутри воет, и подвывают ему промозглые ветра.

он боится возвращаться в ялту, где, ваха знает, остался его валера. где остался папа, так и не простивший вахиту саму его суть [ наверное, он  л и х о  и правда виноват во всём, что случилось с людьми вокруг: от смерти мамы на полу хижины до смерти мамы в родильном зале _{убийца, наркоман, давалка, пидорас} ]. там савва, там этот его войцех, там... да, там валера. который ни хе ра не помнит. вахита зиму зима зима зима ломает так, что он чувствует себя способным вырваться из цепких птичьих лап, и бежать хоть на край земли. потому что теперь-то впервые так отчётливо понимает, откуда с ним с самого детства вечноголодная тоска. он впервые понимает едва ли не каждое своё решение: от наркоты до попыток перетрахаться со всеми — заткнуть дыру от потери и предательства. наверное, всё было объяснимо. а отношения с отцом всего лишь поставили жирную точку на попытке быть хорошим [ он пытался. ]

отцом, чья нелюбовь теперь так отчётливо контрастировала с той, что остыла на холодном полу подъезда в казани. _{интересно, кто его нашёл?}

вахиту до жути хочется узнать, что стало с его настоящей семьёй. с мамой. с альбертом. с, чёрт возьми, валерой. он с трудом вытаскивает имена из черепной коробки — ощущения и какие-то обломки собираются в воспоминания постепенно.

айгуль он представляет ярко-ярко, стоя на краю и смотря вниз на асфальт. покатая и скользкая, крыша чуть толкает туда, к земле. чтобы иронией прокатиться по скату как с горки давнего казанского детства, чтобы расплющиться о вечно влажную землю санкт-петербурга. совсем как... как его подруга. он так и не решается поискать в инете [ или спросить серёжу, он же, блять, в участке работает, может, с казанью связи какие остались ] — боится. потому что сколько их там, универсамовских поумирало ещё до него. вахиту казалось, что все опасности остались в начале девяностых. и то прихлопнули между пролётами. альберт всё рвался помогать, на работу к косте. хорошо хоть кащей, зная отношение  з и м ы  так и не дал окунуться лампе в криминальный бизнес. или?.. нет, он бы так не поступил.

  валерка тоже погиб.
потому что валерка был в ялте.

вахит так отчаянно боится вычитать некрологи, что не рискует искать вообще никого. в груди ноет до невозможности, и он ловит себя на мокрых щеках и беззвучном оре от первобытного ужаса, каждый раз, когда думает о поиске. потому что, да, это была первая и единственная жизнь, где его безоговорочно приняли в даже не кровную семью. потому что во многих кровных  д о  от него мечтали избавиться. как и в... этой? или уже прошлой? но он ведь не рождался заново. он вот. такой, каким его взорвали. тупой, со спёкшимися наркотой мозгами, потерянный, несчастный  д а в а л к а. только смешанный в коктейль из всех своих историй.

но он не может не думать, что стоит сейчас на краю крыши, наверняка, как айгуль стояла перед открытым окном, смотря под ноги, на серый и влажный асфальт. не понимая, есть ли для ^неё него жизнь дальше. и как жить с тем, что теперь гложет сердце и мозг, высасывая органы до имитации кураги.

— пахнешь грустью, — он чувствует это быстрее, чем слышит шаги или голос, или хотя бы дыхание. он всегда ощущал негативные эмоции людей как запахи и вкус. может, потому что в этой — или всё-таки той? — жизни ему приходилось существовать с последствиями уродского поступка лучшего друга. ваха, может, законсервировался до рокового выстрела, чтобы в этой жизни пожрать самого себя? ебучий уроборос, пожирающий свой хвост — все свои несчастные перерождения. реальный взрыв оказался не таким страшным, как убивший его пистолет. а пистолет — не таким, как валерово "извини", пока к щеке мокро жмётся солёной лужицей диван, и больно.

   так больно.

ваха моргает быстро-быстро, смаргивая пелену, и оборачивается.

— у тебя тоже какие-то планы на этот асфальт? — по которому сегодня должна бы расползтись кровь давно уже не дающего никаких клятвенных слов пацана. и жмурится, потому что пахнет-то ему вдруг так чётко лесом, холодом, смертью, страхом, гнилью, сладким, солёным,  ж е л е з н ы м, мятно-мокрым и

и как больно он жёгся на краю леса, так ни разу и не решившийся шагнуть внутрь.
  как же жёгся в подвале, сильными руками вдавивший в диван и навалившийся всем весом.